Вход Регистрация

Радуга - ЛГБТ

Создано 13.05.2010
Сейчас онлайн: 0 участников

Роман "Любовнички" 61 часть

В нерешительности Папаишвили замер, борясь с чувством глубокого отвращения к тому, что недавно случилось здесь и ко всем действующим лицам этого гадкого эпизода. К сожалению, память постепенно возвращалась, как и чувство ответственности за собственные поступки. Ситуация выдалась такая, что по сути уже некого было винить, хотя еще пару минут назад он мог с точностью назвать по именам преступника и жертву. Гоша колебался, а девушка продолжала давиться рыданиями, плавно подбирающимися к истерике. Он все-таки подошел к Возняк. Хотел было взять за руку, но передумал, оставшись на безопасном расстоянии.
– Лео... – язык еле ворочался, а потому разговаривать нисколько не хотелось, но он продолжил говорить. – Лео, мне правда жаль, слышишь? Давай... Давай попробуем переключиться?.. Знаю, что непросто, но... Давай вместе пойдем на завтрак? Нам надо поесть, привести себя в порядок... Не знаю, как ты, но я лично в полном ауте, голова трещит и...
– У меня тоже голова болит... – всхлипнула Леда, она подняла лицо.
Зареванная, опухшая, с заплывшими глазами, Возняк уже не была похожа на пластиковую куклу с идеальным макияжем и всегда одинаковой улыбкой. Нет, обыкновенный человек, горестно оплакивающий собственную жизнь. Гоша решился сесть с ней рядом и, старательно не глядя в сторону обнаженной груди, осторожно потянулся к ее запястью.
– Давай ты сейчас оденешься, и мы вместе позавтракаем, хорошо?
Она кивнула и отвернулась. Леда ни в коем случае не желала оставаться одна, она боялась одиночества примерно так же, как дети бояться темноты: кругом виделась опасность, и злые чудовища прятались по углам, под кроватью, в шкафу и ждали часа, когда можно будет выйти из укрытий и до смерти запугать бедную девушку. Страх этот был настолько силен, что Лео готова была заснуть с кем угодно, лишь бы не быть одной.
Одевалась Возняк в это утро совсем не так, как привыкла: схватила первое попавшееся платье, кое-как привела в божеский вид волосы, стянув их в хвостик на затылке, нацепила солнечные очки, чтобы не краситься. Спустя четверть часа Лео и Гоша выползли из бунгало и, ни о чем не беседуя, направились в ресторан. Завтрак в это время уже подходил к концу, но двум гулякам, переборщим с алкоголем и психотропными веществами этой ночью, большой ассортимент не был нужен. Они взяли по паре кофе, кое-какую еду, разместились в самой дальней части веранды, где меньше всего было нежелательных зрителей. Гоша медленно пережевывал какую-то булку с джемом, Лео лениво ковырялась в плошке с мюсли, залитыми йогуртом.
– Так и будем молчать?.. – первой подала голос Возняк, она сняла очки, мешавшие спокойно глядеть в глаза собеседнику.
– Я правда не знаю, что говорить, – отозвался Гоша. – Я мало что помню, все в общих чертах...
– Может, не будем обсуждать это? Поговорим о чем-то абстрактном... Я не знаю... Например... Да хоть о тушенке с макаронами! О чем-нибудь... Неважно...
– Я ненавижу тушенку с макаронами, – усмехнулся Гоша.
– Правда? Почему?
– Да в армии закармливали этим дерьмом. Жрать было невозможно. И макароны всегда такие переваренные, что превращались в кашу. То ли макароны, то ли... наблевал кто-то... Прости, – он виновато улыбнулся, понимая, что, возможно, не стоит так выражаться при девушке.
Но Лео только рассмеялась на это, ни капельки не смутившись.
– Ужас какой! – история с макаронами явно подняла ей настроение. – Никогда бы не подумала, что ты в армии служил.
– Служил, – просто подтвердил Гоша. – Два года.
– Удивительно... Ты же вроде говорил, что у тебя отец какой-то важный человек. Неужели он не смог тебя отмазать?
– А я и не хотел, чтобы меня отмазывали. Я сам пошел в военкомат, – Папаишвили допил первую чашку кофе и спокойно приступил ко второй; он как-то немного напрягся от воспоминаний об армии, но Леда, ничего не заметив, продолжала спрашивать.
– Не понимаю, зачем тебе это было нужно?.. Ты что, хотел стать военным? Или кому-то что-то доказать?
– Может, и хотел доказать, – Гоша вздохнул и все-таки посмотрел на девушку. – Только не кому-то, а самому себе. Знаешь, отец всегда был мной недоволен. Ему все казалось, что я не настолько крут, как он. Все говорил, что мать меня избаловала, что я тепличный ребенок, пороху не нюхал, жизни не знаю... Вот я и решил, что не буду отсиживаться на гражданке, пока другие парни вышагивают в кирзовых сапогах на плацу.
– И... ты не жалеешь? – резко посерьезнела Леда.
– Нет, – уверенно заключил Папаишвили. – Я ни о чем в своей жизни не жалею. Мужчина не должен жалеть. Мужчина должен идти к цели, чего бы это ни стоило. Иначе какой смысл? Если сделал глупость – иди исправляй.
– Жаль только, что не все глупости можно исправить... – девушка закусила губу и отвернулась, чувствуя, что готова вот-вот расплакаться.
– Что ты имеешь ввиду?.. Ты об этой ночи?.. – аж челюсть свело на последней фразе, но Лео отрицательно помотала головой, и Гоша немного расслабился. – А о чем тогда?
– Вот ты говоришь, что ни о чем не жалеешь. Похвально, если так. Но есть такие ошибки, которые в силах исправить только бог. И приходится жалеть, приходится каяться, снова и снова возвращаясь туда, где однажды оступился. Хочешь найти себе прощение, оправдание, хочешь поставить точку и больше не вспоминать, но, увы, не получается... – она замолчала, обеими руками обняла чашку с кофе и постаралась сосредоточиться на горечи черного напитка больше, чем на горечи собственных ошибок.
И в этот момент Гоша на самом деле не знал, расспрашивать ли дальше или же сделать вид, что он не обратил внимания на эту неловкую ситуацию. Возняк что-то отчаянно грызло, но хотела ли она делиться своей болью? Иногда лучше пропустить мимо ушей и свести разговор в безопасное русло, не притрагиваясь к особенно щекотливым темам. Так Папаишвили поступал не раз рядом в Ангелиной, когда в очередной раз наталкивался на непробиваемую стену в вопросе ее семьи. Анж упорно не желала посвящать любимого мужчину в тайны своего детства и воспоминания о родителях. Только раз упомянула о том, что главным человеком в ее жизни была и остается бабушка. На этом информация была исчерпана, и Гоша покорно смирялся с тем, что просто не настало время для серьезных признаний. А Леда – совершенно чужой человек, и хоть провели они вместе ночь, это не значило ровным счетом ничего в масштабах личной истории каждого из них. Нелепость и случайность – не более.
Гоша было открыл рот, чтобы спросить у Лео, как ей местный кофе, как неожиданно она заговорила сама.
– В моей семье тоже не все гладко. Мой отец – поляк, но учился в тогдашнем СССР, он журналист. В институте познакомился с мамой, она историк, имеет ученую степень. Вскоре появилась я. Собственно, поэтому они и поженились, хотя оба были молодые и не были готовы к такому повороту. Но тогда им казалось, что ради меня они смогут быть вместе... Конечно, это бред. Я еще с детства помню, как они ругались. Папа пил, мама плакала... Стандартная схема, – Лео натянуто улыбнулась, словно придавая своим словам некую легкость, но на самом деле весь этот рассказ, выговоренный спокойным и даже непринужденным тоном, неизбежно давил на слушателя своей неизменной тяжестью, особенно после фразы "Стандартная схема" – как ни печально, в этом Возняк была полностью права.
– Ты считаешь... – аккуратно начал Гоша, – что ошибки твоей семьи, которые ты, конечно, не в силах исправить, слишком влияют на твою жизнь? И это тебя гнетет?
– У меня своих ошибок хватает, – рассмеялась девушка, хоть ничего смешного не было, скорее даже наоборот. – Я не хочу винить в них родителей. Но мой психолог говорит, что все мы родом из детства, и мне кажется, он прав. По крайней мере в каких-то моментах мы можем подсознательно бояться сделать точно такой же неверный шаг, а в итоге поступаем еще хуже.
– Я... пока не очень понимаю, о чем ты... – честно признался Гоша и все-таки отставил свой кофе в сторону; он оперся локтями на стол и подался вперед к собеседнице. – Объяснишь?..
И без того бледная Лео побелела до состояния первого выпавшего снега, и губы ее были столь же голодны и дрожали, никак в силах ответить. Повисла пауза. В глазах померкли пейзажи красочного мексиканского курорта, и восстали картины из прошлого, злые и болезненные. Возняк сделала глубокий вдох, прикрыла веки.
– Я знаю что-то такое любить... – тихо, едва ли не шепотом проговорила она. – Отчаянно, оглушающе громко, до бреда, до самоуничтожения... Так я любила всего раз, и эта любовь изуродовала меня, высекла, убила меня во мне. Я помню все, вплоть до самой крохотной детали. Мне было всего двадцать, – она открыла глаза, глотая застывшие в них слезы. – Он сильно старше и, конечно же, женат. По наивности я думала, что он разведется с женой, но до сих пор этого не случилось. И... как это часто бывает, я забеременела. Поверь, это был страшный выбор. Когда я сама еще влюбленный и все же ребенок, когда на кону его репутация и моя карьера, когда весь мир словно ополчился против меня... Я сделала аборт, – Леда сжала в ладонях чашку с давно остывшим кофе, сжала так крепко, что посудина едва не лопнула от давления. Она смотрела в глаза Гоше, Гоша смотрел в глаза ей, оба молчали. Возняк знала, что должна договорить и никак не могла произнести вслух фразу, которую стала ее незримым карателем на всю оставшуюся жизнь. – Я больше никогда не смогу иметь детей, – наконец, ровным и совершенно безразличным тоном сказала она.
Нэд, 36
0
329