Вход Регистрация
Назад
Дневник

Дом творчества...

ДОМ ТВОРЧЕСТВА
(воспоминания и рассказы различных деятелей культуры).
Этот легендарный Дом творчества кинематографистов задумывался в 30-е годы прошлого века как заповедник. Чтобы лучшие силы страны могли рождать там дерзкие кинопроекты. Писатель Эдуард Тополь прожил в этой «лаборатории» 12 лет. Его мы и попросили рассказать о доме и его обитателях
– Намедни я был у доктора, – вроде бы негромко, но так, чтобы было слышно и за соседними столиками, сказал высокий, вальяжный и совершенно седой Иосиф Прут, автор трёх дюжин советских пьес и фильмов. – Я говорю ему: «Батенька, что-то со мной не то». Ну, он осмотрел меня как обычно и говорит: «А вы, мой дружок, уже импотент!» И знаете, с тех пор... – Тут семидесятипятилетний Прут, участник Первой и Второй мировых войн, выдержал большую театральную паузу, чтобы убедиться, что весь зал заинтересованно повернулся в его сторону. – С тех пор – ну прямо как гора с плеч!
Зал ответил ему дружно-приятельским смехом. Иосиф Прут, Леонид Утёсов, его дочь Дита Утёсова с мужем Альбертом и Алексей Каплер сидели у широкого окна с видом на большой запущенный парк, за которым проглядывала узкая речка Клязьма. В реке рыбьей чешуёй плескалось утреннее солнце. И это же солнце косыми стропилами света проливалось сквозь высокие венецианские окна в полукруглую столовую подмосковного Дома творчества «Болшево», принадлежавшего Союзу кинематографистов. Такие же дома-усадьбы были в те времена у Союзов архитекторов, писателей и композиторов: за неимением собственных дач каждый член такого союза мог раз в год получить на месяц, а то и два, недорогую комнату и трёхразовое питание в компании узкого круга своих коллег. Но всё-таки болшевский дом с парком в сорока километрах от Москвы был Домом творчества № 1. По официальной легенде, советские кинематографисты получили его в подарок от Иосифа Сталина ещё до войны за первый советский кинобоевик «Чапаев». И лишь недавно Борис Добродеев, один из патриархов нашего кино, в своей книге «Мы едем в Болшево» приоткрыл настоящую историю возникновения этого дома.
Оказывается, его истинным создателем был Борис Шумяцкий, руководивший советским кинематографом в 30-е годы. «Шумяцкий… сумел заинтересовать Сталина проектом создания... под Москвой некой «лаборатории», где будут зреть дерзкие кинопроекты, рождаться новые многообещающие сценарии и режиссёрские разработки вдали от городской сутолоки и квартирных неурядиц. Так появился Дом творчества в Болшеве. [Позже] Шумяцкий чем-то досадил Сталину и был в 1938 году расстрелян… [Его] имя вслух старались уже не произносить».
Но хорошую идею нельзя расстрелять, и задумка Шумяцкого пережила её автора – именно в этом доме родились сценарии всемирно известных «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Чистое небо» и прочих фильмов, кадры из которых украшают теперь коридоры и фойе этого двухэтажного дома и трёх коттеджей в парке.
***
Здесь было весело и, как бы это сказать… раскованно.
По утрам обитателей дома будил громкий клич кинокритика Валентина Толстых:
– Подъём, корифеи! Габрилович уже две страницы написал!
Валя Толстых был «жаворонком», он вставал в пять утра, три часа кропал свои трактаты, а потом, с чувством выполненного долга, весь день ошивался по комнатам сценаристов и режиссёров, отрывая их от работы своими высокоинтеллектуальными беседами и соблазняя походами в соседний лес или, на худой конец, прогулкой в ближайший посёлок Первомайка за коньяком.
Сценарист Евгений Габрилович
В семь утра все обитатели дома старше пятидесяти уже были в парке и прогуливались до завтрака по двум круговым аллеям, или, как тут говорили, по Малому и Большому гипертоническим кругам. Первой и, так сказать, заводящей пятёркой были классики советского кино Евгений Габрилович, Михаил Блейман, Юлий Райзман, Сергей Юткевич и Марк Донской, создатели чуть ли не всей киноленинианы – от фильмов «Ленин в Октябре» и «Человек с ружьём» до «Коммуниста» и «Ленина в Париже». Правда, в период борьбы с «безродным космополитизмом» («чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом») и вплоть до смерти Сталина все они, несмотря на эти заслуги, были изгнаны из художественного кинематографа. Но после смерти вождя вновь стали мэтрами и лауреатами…
Следом за ними вразнобой двигались и обсуждали свои новые кинопроекты маститые Алексей Каплер, в молодости угодивший на десять лет в сибирский лагерь за роман с дочкой Сталина Светланой, Николай Эрдман, автор «Весёлых ребят», «Волги-Волги» и «Смелых людей», отсидевший «червонец» не то за пьесу «Самоубийца», не то за какие-то сатирические куплеты, а также мастера кинодраматургии Юлий Дунский и Валерий Фрид. Тем временем остальные зубры кинематографа ещё только просыпались, чертыхались на Валю Толстых и, приходя в себя от ночных удовольствий, опохмелялись кефиром.
К девяти утра все стягивались в столовую на завтрак.
Композитор Никита Богословский
И когда весь кинематографический бомонд, включая Утёсова и советского Леграна – композитора Никиту Богословского, рассаживался за столиками над утренним творогом, варёными яйцами и гренками с джемом, в столовую походкой усталого римского цезаря входил единственный и неповторимый Аркадий Исаакович Райкин. Он был не только великим артистом, но и великим модником – даже к завтраку он выходил в каком-то атласном пижамо-пиджаке вишнёво-импортного цвета. А про его сценические блейзеры и говорить нечего! В короткий период нашего с ним ежедневного общения (он почему-то решил, что я способен сочинить ему новую эстрадную программу) я услышал уникальную историю. Оказывается, эти костюмы (с простроченными двубортными пиджаками) ему шил знаменитый рижский портной Шапиро (или Каплан, или Кацнельсон – не важно). А важно, что когда-то этот Шапиро (или Каплан, или Кацнельсон) держал два ателье – одно в Риге, а второе в Лондоне. Но сначала пакт Риббентропа - Молотова, а потом и Вторая мировая война отрезали его от лондонского ателье, и теперь весь свой дизайнерский талант товарищ Шапиро отдавал процессу экипировки советской творческой элиты. Происходило это следующим образом. Из Москвы или Ленинграда клиент привозил ему свой отрез – габардин, шевиот или ещё что-то очень дефицитное. Шапиро снимал с клиента мерку и отпускал восвояси с тем, чтобы через две недели клиент снова приехал в Ригу на примерку. После чего клиент уезжал и опять возвращался через две недели за готовым костюмом. Стоимость пошива обходилась недёшево – сто рублей плюс проездные, но зато у Райкина, Богословского, Утёсова и других костюмы были не хуже, чем у Ива Монтана и Фрэнка Синатры! Слава Шапиро выросла настолько, что однажды к нему пришёл сам секретарь Рижского горкома партии! Он принёс отрез габардина и сказал:
– Товарищ Шапиро, я хочу заказать вам костюм.
– Сёма, – сказал Шапиро своему ассистенту, – сними мерку с этого товарища.
Когда ассистент снял мерку, секретарь горкома сказал:
– Товарищ Шапиро, у меня к вам просьба. Вы можете сделать у пиджака такие плечи, как у товарища Брежнева?
– Сёма, – сказал Шапиро, – запиши: подкладные плечи как у Брежнева.
– И ещё, – сказал секретарь горкома. – Вы можете сделать, чтобы у пиджака грудь была тоже как у Брежнева?
– Сёма, – сказал Шапиро, – запиши: в грудь подложить ватин.
– И последняя просьба, – сказал секретарь. – Вы могли бы сделать брюки клёш с обшлагами как у товарища Брежнева?
– Конечно, – ответил Шапиро. – Сёма, запиши: брюки клёш с широкими обшлагами.
– Спасибо, товарищ Шапиро! – сказал секретарь горкома. – Когда мне прийти на примерку?
– Зачем вам приходить на примерку? – ответил Шапиро. – Завтра приходите и заберите это дерьмо!
После завтрака такие истории и другие «майсы» про знаменитые розыгрыши Никитой Богословским партийных и творческих бонз ежедневно звучали на круглой балюстраде – веранде Дома творчества. Там кинематографические корифеи, которые уже отошли от дел в пенсионную мудрость, – Прут, Столпер, Блейман, Эрдман, – а также жёны Райзмана, Юткевича, Романа Кармена и Марка Донского целыми днями рассказывали забавные эпизоды из своих богатых биографий и играли в преферанс в компании директора дома Алексея Белого, бывшего боевого полковника и освободителя Праги. По неясным причинам этот Алексей Павлович настолько поддался их тлетворному влиянию, что совершенно не стучал на своих отдыхающих в КГБ или хотя бы в партком Союза кинематографистов. Не стучал, хотя по ночам из дверей их комнат явственно доносились вражеские голоса «Би-би-си», «Свободы» и, конечно, «Голоса Израиля», а утром за завтраком все открыто обменивались услышанным из-за бугра. Не стучали и старые официантки, и поварихи, и уборщицы, возможно, потому, что слишком хлебными были их должности, ведь каждый вечер, когда смеркалось, они уходили из этого дома с кошёлками, отягощёнными вынесенными из кухни продуктами.
Режиссёр Лариса Шепитько
И пока их ученики – Чухрай, Климов, Шепитько, Смирнов, Карасик, Шпаликов, Трунин, Ежов, Соловьёв, Кончаловский, Говорухин и другие, проживавшие на втором этаже этого дома и в трёх соседних коттеджах, – стучали на пишмашинках, сочиняя будущие шедевры, патриархи грелись под болшевским солнцем, трепались, играли в преферанс и на бильярде и рассказывали друг другу замечательные истории из своей бурной жизни.
– Никита, расскажи, как ты съездил в Ленинград.
– Ой, зачем вспоминать? – скромно отмахивался Богословский.
– Ну, так я расскажу, а ты скажешь - так было или не так. Слушайте. Никиту регулярно приглашают на «Ленфильм» писать музыку к кинофильмам. Когда он приезжает, его в «Астории» ждёт люкс с роялем. И, конечно, вечером послушать последние московские новости к нему в номер набивается весь питерский бомонд. Под вино и коньяк развязывают языки, треплются «за Софью Власьевну» и сыплют анекдотами про «мудрое руководство». И вот недавно – то же самое: полный номер гостей, все курят, но через час у всех каким-то образом кончились сигареты, кто-то из молодых предложил: «Ой, сигареты кончились, я сбегаю в буфет». И тут Никита говорит: «Не нужно никуда бежать. Сейчас я попрошу наших товарищей, и нам принесут». После этого поворачивается к вентиляционной решётке под потолком и просит: «Товарищи, у нас тут сигареты кончились. Будьте любезны, принесите нам пачку». Все, конечно, смеются и говорят, что это плоская шутка, как тебе, Никита, не стыдно так мелко шутить. Но через две минуты – стук в дверь, Никита открывает, на пороге дежурная по этажу: «Никита Владимирович, вы просили сигареты. Вот, пожалуйста!» Все как-то стихли, озадаченно закрякали, кто-то сказал, что это случайность, кто-то выпил, поспешно вспоминая, что он тут рассказывал. И вдруг выясняется, что сигареты есть, а спичек нет, прикурить нечем. «Минутку! – говорит Никита и снова поднимает голову к вентиляционной решётке. – Товарищи, вы прислали нам сигареты, большое спасибо! Но вот оказалось, что у нас и спичек нет. Будьте так любезны, пришлите нам коробок, пожалуйста!» Наступила мёртвая пауза похлеще, чем у Гоголя. Народ безмолвствовал. Ведущие питерские режиссёры театра и кино, именитые писатели и народные артисты, исполнители ролей советских вождей и рабочих молча смотрели на дверь. А Никита спокойно, будто не замечает напряжения публики, прошёлся по номеру, сел к роялю и заиграл свою «Тёмная ночь, только пули свистят по степи…». И в этот момент в дверь постучали. Это был негромкий и вежливый стук, но в ушах собравшихся он прозвучал как расстрельный залп на Дворцовой площади. «Да, войдите!» – сказал Никита. Дверь открылась. На пороге стояла всё та же дежурная по этажу: «Никита Владимирович, вы просили спички. Вот, пожалуйста». Через минуту в номере Богословского не осталось ни одного человека. Наспех натягивая на себя пальто, шляпы и галоши, вся питерская элита, все – заслуженные, народные и лауреаты – ринулись, толкая друг друга, из номера и, не дожидаясь лифта, из «Астории». Они бежали по Невскому, надвинув на лица шляпы и шапки в надежде, что их не опознают агенты КГБ. А спустя ещё минуту и Никита вышел из своего номера. Мягко ступая своими туфельками тридцать седьмого размера по ковровой дорожке гостиничного коридора, он подошёл к сидевшей за столиком дежурной по этажу и протянул ей десять рублей: «Спасибо, милочка, всё точно выполнила. Минута в минуту!»
Наслушавшись таких историй, я уходил в свою комнату, собираясь тут же их записать, но не записывал, преступно считая, что такое забыть невозможно. А оказалось – запомнил только две или три…
***  
Итак, что представлял из себя Дом творчества? Это был двухэтажный особняк с прилегающим парком, тремя трёхкомнатными коттеджами, небольшим административным корпусом и крытым гаражом. В особняке на первом этаже находились столовая с высокими потолками и огромными окнами в парк, телевизионная гостиная и зимний сад, где несколько раз в год проходили творческие конференции и семинары молодых режиссёров и сценаристов. А в небольшом подвальном кинозале по вечерам нам показывали последние киношедевры проклятого Запада – фильмы Феллини, Антониони, Бергмана, Годара и Висконти. Это были «закрытые» просмотры, в крохотный кинозал на пятьдесят мест пускали по списку…
Таким образом, творческая деятельность этого дома была налицо: помимо семинаров тут, на втором этаже дома и в коттеджах, постоянно (днём) стучали пишущие машинки, вечером – стаканы с напитками, стимулирующими творческое воображение, а по ночам – радиоглушилки и прорывающиеся сквозь них «вражеские голоса».
Ну, а кроме интенсивной творческой деятельности здесь постоянно вспыхивали и гасли лирические, драматические и даже порой трагические процессы интимного характера. То, что нам было запрещено показывать в советских фильмах – всякого рода адюльтеры, диссидентство и антисоветчину, – можно было найти в наших комнатах. При этом любовные романы женатых обитателей дома не очень-то и скрывались: всё-таки гостей надо же было кормить, поэтому они выходили в столовую к завтракам, обедам и ужинам. А что касается таких холостяков, как ваш покорный слуга (других я пофамильно называть не буду), то кто же мог запретить нам принимать у себя возлюбленных подруг?
***  
– Сколько населения в этом городе? – спросила Громыко.
– Ну, тысяч двести… – прикинул я.
– Вот видите! Маленький город, всего двести тысяч, а целых пять хулиганов-подростков, настоящая банда! Пьют, играют в карты, грабят прохожих!..
Был 1975 год, проблема подростковой преступности уже ломилась в окна и двери всех управлений милиции от Балтийского моря до Владивостока. Совмин принял постановление об учреждении в милиции специальной должности – инспектора по делам несовершеннолетних, но чтобы пустить эту тему на экран?..
– Нет-нет! – сказала старший редактор Госкино СССР Екатерина Громыко, подражая своему дяде, знаменитому «господину «нет!». – Сократите эту банду до трёх человек, иначе мы не запустим этот сценарий в производство!
– Подождите! – просил Владимир Роговой, режиссёр фильмов «Офицеры» и «Юнга Северного флота». – Вы же знаете меня! Я фронтовик, коммунист, я всей душой за советскую власть! И консультантом этого фильма уже согласился быть генерал-полковник Шумилин, первый зам Щёлокова, министра внутренних дел! То есть милиция целиком за этот фильм! Давайте я сделаю так: эти пять хулиганов будут играть в карты на детской площадке, а на заднем плане я пущу колонной двести пионеров, все в белых рубашках, все в красных галстуках, и – барабан, и – барабан! Чтобы сразу было видно: хороших ребят у нас колонны, а плохих всего пять. А? Договорились?
– Четыре!
– Что четыре?
– Плохих четыре, – сказала Громыко. – И то только из-за нашего доверия к вам, Володя.
Я вышел из Госкино и выругался матом.
– Да брось ты! – сказал Роговой, обнимая меня за плечи. – Не расстраивайся! Сделай им эти поправки – лишь бы они запустили сценарий в производство. А уж я сниму всё, что мы захотим!
Но я уже знал эти режиссёрские «майсы». Как говорили мне Фрид и Дунский, каждый фильм – это кладбище сценария, а если ещё и я своими руками вырежу из него целую сюжетную линию...
Я молча сел в свой зелёный «жигулёнок» и, проклиная этих партийных громык, остервенело помчался в Болшево. По дороге, уже в Подлипках, сообразил, что к обеду опоздал, нужно купить себе хотя бы сыр или колбасу, и при въезде в Болшево свернул к продмагу. Продавщице за высоким прилавком оказалось лет восемнадцать – тоненькая русая кукла с грустными зелёными глазками сказочной Алёнушки. Я посмотрел в эти глазки, затянутые тиной провинциальной подлипской скуки, и понял, куда сегодня ночью уйдёт моё остервенение. Секс и работа – лучшие громоотводы при любой злости.
– Вы когда заканчиваете? – спросил я у продавщицы.
– А что? – лениво ответила она. С такими вопросами к ней подваливал каждый третий покупатель.
– Вечером в Москве, в Доме кино, французский фильм с Ивом Монтаном. Хотите, я заеду за вами?
Она посмотрела на меня, на мою машину за окном магазина и снова на меня. При этом ряска провинциальной скуки исчезла из её глаз, и мне открылись такие глубины…
– Я заеду ровно в семь, – твёрдо сказал я, не ожидая её ответа.
Однако в семь ноль-пять, когда она вышла из магазина, моё сердце упало у меня в желудок: она была хромоножкой! Алёнушка из русской сказки – с кукольным личиком, с русой косой, с зелёными глазами русалки – шла ко мне, припадая на короткую левую ногу, как Баба-яга.
Я заставил себя не дрогнуть ни одним лицевым мускулом. Я вышел из машины, жестом лондонского денди открыл ей дверь и повёз в Дом кино на просмотр французского фильма, в котором Ив Монтан играет коммуниста-подпольщика, скрывающегося от немецкой полиции в квартире своего товарища по подпольной борьбе. Дочь этого товарища, семнадцатилетняя Клаудиа Кардинале, влюбляется в него в первом же эпизоде, и потом весь фильм они занимаются сексом – с утра до ночи в отсутствие отца этой девочки и даже ночью, когда он сладко спит, устав весь день печатать антифашистские прокламации. И это была далеко не порнуха и даже не эротика в плоском смысле этого слова, о нет! То была эротическая кинопоэма, чистая, как свежие простыни, которыми Клаудиа Кардинале каждый раз очень медленно, почти ритуально застилала широкую отцовскую кровать перед тем, как в очередной, сотый раз отдаться на ней своему возлюбленному коммунисту в совершенно новой, ещё не виданной зрителем позе. Хрен их знает, как эти французы умудряются даже при сюжете, родственном «Молодой гвардии», создать «Балладу о постели»! Громыко на них нет, вот в чём дело!
Нужно ли говорить, что в ту ночь я был болшевским Ивом Монтаном, а моя хромоножка – подлипской Клавой Кардинале? И что на застиранных в болшевской прачечной простынях мы испробовали все российские и французские позы любви, невзирая на то, что левая нога моей сказочной Алёнушки была искривлена и на целую ладонь короче её прелестной правой! Но дело не в этом. А в том, что в короткие моменты отдыха эта Алёнушка, лёжа на моём плече, рассказала мне о своём детстве. О том, как её отец-алкоголик являлся по ночам домой в дупель пьяный и с порога орал ей, восьмилетней, и её матери, железнодорожной проводнице:
– Подъём! Песни петь будем! Вставай, Алёнка, и запевай! Мою любимую – запевай! А не будешь петь, я твою мать на твоих глазах иметь буду!
И восьмилетняя девочка, дрожа в ночной сорочке, пела отцу его любимые «Расцветали яблони и груши…» и «На позиции девушка провожала бойца…». А когда ей исполнилось четырнадцать, он спьяну полез её насиловать, и она выпрыгнула в окно с третьего этажа и сломала ногу...
Ровно через неделю мы с Роговым принесли в Госкино мой исправленный сценарий. И та же Громыко стала листать его при нас, приговаривая:
–Вот теперь другое дело... Пионеры идут колонной – очень хорошо... И пятого бандита нет, спасибо...
И только на сорок восьмой странице она застряла, запнувшись на новом тексте — там был совершенно новый эпизод. Там пьяный отец одного из пацанов-хулиганов врывался среди ночи в свою квартиру, из которой он уже пропил всю мебель, и орал с порога жене-проводнице и восьмилетней дочке:
– Подъём! Вставай, Алёнка, и запевай! Мою любимую – запевай! А не будешь петь, я твою мать на твоих глазах драть буду!
И восьмилетняя девочка, дрожа в ночной сорочке, вставала с раскладушки и тонким голоском пела отцу «На позиции девушка провожала бойца…». И мать ей подпевала. А отец, сев за стол, слушал и плакал пьяными слезами...
Дочитав этот эпизод, Громыко подняла на меня глаза и посмотрела совершенно иным, словно прицеливающимся взглядом:
– Да, Эдуард... – произнесла она врастяжку, – вы, конечно, выполнили наши поправки... Но зато вписали такой эпизод...
Я открыл рот, чтоб ответить, но Роговой наступил мне на ногу и упредил.
– Всё будет хорошо, вот увидите! – поспешно сказал он. – В конце концов, если вам не понравится, эту сцену можно будет вырезать прямо из картины!
– Не знаю... не знаю... – произнесла Громыко и понесла сценарий наверх, к начальству.
Роговой велел мне ждать его на улице, в Гнездниковском переулке, а сам поспешил за ней: после триумфа своих «Офицеров» и «Юнги Северного флота» он без стука входил к любому начальству. И через двадцать минут выскочил из Госкино – радостный, как на крыльях.
– Всё! Запускаемся! Правда, эта сцена повисла, они её будут смотреть после съёмок отдельно, но...
– Хрена ты вырежешь эту сцену! – взорвался я. – А если вырежешь, я сниму свою фамилию с титров!
– Успокойся! Да не выброшу я! Но её не было ни в каких предыдущих вариантах! Когда ты её придумал?
– Ночью придумал...
– Ночью? Дай тебе бог таких ночей побольше, старик!
Я не возражал.
Через год, когда фильм «Несовершеннолетние» собрал в прокате пятьдесят миллионов зрителей и его создателей отправили в поездку по стране, не было ни одной заводской или фабричной аудитории, где бы женщины не вставали и не говорили, что наконец-то в кино показали хоть чуток правды об их проклятой жизни. И только господин Кириленко, дружок Брежнева, член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, изумлённо сказал:
– Подростки играют в карты и грабят прохожих? Отцы-алкоголики? Откуда авторы такое взяли? Я каждый год езжу по стране и ни разу такого не встречал!
Конечно, я мог дать ему адрес болшевского продмага, где работала моя Алёнушка. Но если бы он там и появился, вряд ли она бы с ним поехала...
Поначалу я очень обижался на Алексея Павловича Белого за то, что он селил меня не в главном корпусе, где жили классики, а в одном из стареньких деревянных коттеджей. И только значительно позже понял его мудрый умысел. Да, у проживающих в главном корпусе комнаты большие, потолки высокие, окна широкие и персональный санузел. А в коттеджах три крохотные комнаты, потолки низкие и один санузел на троих обитателей. Зато в главном корпусе ты у всех на виду, и все видят, кто к тебе приехал и кто у тебя на сколько остался. А в коттедже это видят только твои соседи (если они есть). Это раз. А второе – общение. Живущие в главном корпусе общаются только за завтраком, обедом и ужином, да и то, когда случай и Алексей Павлович сводят за одним столиком в столовой. А проживание в маленьком коттедже просто вынуждает соседей к общению. Особенно по вечерам, когда пишмашинки отстучали и в кинозале кончился просмотр очередного западного или советского шедевра. Тут на маленькой веранде коттеджа сам бог велел сварить кофе (мой бездомный образ жизни приучил меня всегда иметь при себе джезву и маленькую лабораторную электроплитку) и достать из загашника бутылку-другую с тремя заветными звёздочками. Остальное приносили соседи, и вечер мог затянуться до трёх утра, а то и позже – в зависимости от запасов спиртного и общности взглядов на «социалисситеский» реализм.
Одним из моих первых соседей был Яков Сегель, который ещё в 1935-м в свои двенадцать лет сыграл Роберта Гранта в знаменитом фильме Вайнштока «Дети капитана Гранта». Теперь, в 1967-м, Яков Александрович сам был знаменитым режиссёром («Дом, в котором я живу», «Прощайте, голуби!» и др.) и профессором ВГИКа. Но никакого чванства и вальяжности киноклассика в нём не было. Едва став моим соседом, он сказал:
– Значит, так, старик! Ты знаешь, что такое сыроедение?
Поскольку он был на пятнадцать лет старше меня, «старик» прозвучало обаятельно, и я сознался, что не имею о сыроедении ни малейшего представления.
– А зря! – сказал Сегель. – Но ты хотя бы слышал, что год назад меня после аварии с трудом вытащили с того света и собрали по частям?
Это я знал. Во время съёмок фильма «Серая болезнь» Сегеля и директора этого фильма сбила на улице машина, директор умер на месте, а Сегеля, едва живого, чудом довезли до института имени Склифосовского. Там его действительно «собрали по частям», а второе чудо совершил он сам, научившись заново ходить, говорить и снимать кино. Больше того – этот красавец, прошедший войну гвардии лейтенантом артиллерии и ещё раз побывавший на том свете после аварии, снова был стройным и спортивным, как профессиональный теннисист. Насколько я помню, за двенадцать лет моего проживания в болшевском Доме творчества только два человека по утрам убегали в соседний лес на пробежку – Яков Сегель и Андрей Кончаловский.
Но вернёмся к сыроедению.
– Ничего из того, что дают нам в столовой, я не ем и тебе не советую, – сказал мне профессор Сегель. – Это всё мёртвая пища, она нам не нужна. А я себя после аварии сыроедением поставил на ноги. Сейчас мы с тобой сядем в машину и поедем в продмаг за фруктами и овощами. Я тебя научу правильно питаться.
Дело было весной – в марте или в апреле. Светило, я помню, солнце, мы сели в его белую «волгу» и по тающей снежно-грязной колее поехали сначала в болшевский продмаг, потом в Первомайку, в Подлипки и ещё куда-то. Короче говоря, мы проездили несколько часов по всем окружным продовольственным магазинам, но изо всех мыслимых овощей и фруктов нашли там только грязную картошку и пару кочанов капусты. Голодные, злые и породнившиеся на твёрдой вере в преимущества колхозного строя, мы вернулись в Дом творчества. Но даже при этом есть поданные нам в столовой паровые котлетки Сегель отказался, а попросил помыть, почистить и нарезать привезённые нами картошку и капусту. Когда пожилая официантка Лида, повидавшая на своём веку и не такие киношные закидоны, молча принесла на наш стол блюдо с ломтиками сырой картошки и листьями капусты, знаменитый сын капитана Гранта, боевой орденоносец и лауреат международных кинопремий, профессор-сыроед Яков Александрович Сегель смачно захрустел этими дарами подмосковной природы. Из солидарности я поддержал профессора, надкусил сырую картошку и выразительно посмотрел на Лиду. Она всё поняла и тут же принесла мне горячие паровые котлетки с картофельным пюре.
– Слабак! – сказал мне профессор Сегель. – Конечно, на одной картошке и капусте я тут не проживу, придётся съездить домой. Но ты, когда будешь в Москве, приезжай ко мне, я научу тебя проращивать пшеницу и есть её на завтрак.  
Через пару лет, когда мы с Вадимом Труниным писали для студии имени Горького сценарий «Юнга Северного флота», я встретил там Сегеля, и он тут же повёл меня к себе домой – он жил в соседнем со студией доме. Там, на подоконниках, в тарелках и на противнях, я впервые увидел то, что сегодня стало модным блюдом в самых крутых голливудских ресторанах и кафе, – пророщенную пшеницу. А тогда, в 70-м, Сегель прочёл мне лекцию о пользе пророщенной пшеницы и повторно о пользе сыроедения.
***  
Эльдар Рязанов был полной противоположностью Якову Сегелю. Шумно вселившись в соседнюю комнату в «моём» коттедже, он тут же постучал в мою дверь:
– Кончай работать! Помоги мне принести продукты из машины!
Вдвоём мы пошли к его «волге» и принесли в коттедж несколько жёлтых трёхкилограммовых шаров сыра, с десяток палок сервелата и колец охотничьих колбас, завёрнутые в непромокаемую бумагу-кальку пятикилограммовые кирпичи ветчины и буженины, бутылки с кефиром, молоком и боржоми, два пудовых арбуза, три дыни и дырчатый ящик с персиками и виноградом. Я поинтересовался:
– Это из «Елисеевского»? У вас день рождения?
– Да нет! – отмахнулся он. – Это мы с тобой съедим за пару дней. Ну, и Нина нам поможет…
Эльдар Рязанов и Григорий Горин . Болшевские обитатели
О романе Эльдара с Ниной Скуйбиной, самой красивой редакторшей (или самым красивым редактором?) советского кинематографа, знал тогда весь «Мосфильм», и весь Дом творчества «Болшево» радовался за них обоих. Но даже когда на вечерние чаепития на нашей веранде (закутавшись в плед, Нина всегда молча сидела на диване) к нам приходил ещё и маленький, худенький Эмиль Брагинский, постоянный соавтор Эльдара, – даже тогда я не знал, как мы справимся с таким количеством еды. Однако проходило три дня, и Эльдар говорил:
– Продукты кончились. Поехали в магазин.
Мы садились в его «волгу», ехали в продмаг на Первомайку. Это был всё тот же 70-й или 71-й, и Эльдар изумлял продавщиц:
– Какой у вас сыр? «Советский»? А «Голландского» нет? Ладно, нам четыре головки. Нет, целиком четыре головки сыра! Так, а копчёная колбаса есть? Шесть палок колбасы…
В моём детстве самыми знаменитыми комиками – после Райкина – были высокий и худой Тарапунька и маленький толстячок Штепсель. Не будь Рязанов и Брагинский выдающимися кинематографистами, они могли бы составить такую же эстрадную пару – широкоформатный, жизнерадостный Эльдар и мелкокалиберный Эмиль, вся грусть еврейского народа. Вдвоём они в «Болшеве» написали сценарии лучших рязановских комедий – «Берегись автомобиля», «Ирония судьбы, или С лёгким паром!», «Зигзаг удачи», «Вокзал для двоих» и др. Но в те дни, когда Эльдар уезжал из «Болшева» на «Мосфильм», Эмиль филонил и запоем, даже в столовой, читал в оригинале американские детективы в ярких мягким обложках. Однажды я с завистью спросил:
– Эмиль, откуда вы так прекрасно знаете английский?
– Я не знаю английский, - сказал Эмиль. – Точнее, я вслух не могу произнести ни слова из того, что читаю. Потому что я никогда не учил этот язык и не был за границей. Но читаю свободно, начал читать со словарём, а потом выбросил словарь и просто догадываюсь, что значит каждое новое слово, когда оно попадается в пятый раз…
Но самым удивительным оказалось не это. Самое удивительное, как Эмилю и его жене, которая росточком была ещё меньше Эмиля, удалось родить сына, ставшего ростом почти в два метра. Недавно он звонил мне из Южной Каролины, где работает стоматологом…
А в году эдак 86-м я прочёл в американской русскоязычной прессе, что в Торонто на кинофестиваль приезжает в составе советской делегации кинорежиссёр Эльдар Рязанов. Жил я тогда под Нью-Йорком в Катскилльских горах, но телефон работал исправно, я вызвонил в Торонто директора фестиваля, выяснил, в каком отеле будет жить советская делегация, и…
Ровно в девять утра я позвонил Рязанову в номер, но ответил не Эльдар, ответил женский голос, и у меня было меньше секунды, чтобы понять, с кем Эльдар прилетел в Торонто.
– Нина, с приездом! – сказал я. – Welcome to Canada!
– Эдуард, – ответила она. – Я так и подумала, что это от вас розы в нашем номере. Мы с Эликом будем через несколько дней в Нью-Йорке. Увидимся?
В Нью-Йорке, расставаясь с Эльдаром перед его отъездом в аэропорт, я открыл багажник своей машины, там лежали мои книги «Красная площадь», «Журналист для Брежнева», «Чужое лицо».
– Возьми, – сказал я, – почитаешь в самолёте.
– Ты с ума сошёл! – сказал Эльдар. – Как я буду читать твои книги в советском самолёте?!
До конца советской власти оставалось ещё целых пять лет.
***  
Но вернёмся в 68–69-й. Тогда Андрею Смирнову, сыну знаменитого автора романа «Брестская крепость», было 28, мне – 31, а нашему с Андреем соавтору Вадиму Трунину – 34. Втроём мы занимали зелёный коттедж, с Андреем Вадим писал режиссёрский сценарий фильма «Белорусский вокзал», а со мной обсуждал идею нашего будущего сценария «Юнга Северного флота». А поскольку это соседство длилось не день, не неделю, а месяцы– Андрей стал снимать «Белорусский вокзал» и ездил на съёмки из Дома творчества, а мы с Вадимом трудились над своими сценариями, – это соседство вскоре переросло в настоящую дружбу, я даже стал шафером у Вадима на свадьбе. И каково же было моё изумление, когда они оба вдруг стали запираться от меня в комнате у Вадима, сидели там за полночь, даже от чая-коньяка отказывались, но ни одна из их пишмашинок не стучала, зато за их тонкой деревянной дверью шуршали какие-то бумаги. А когда утром мы уходили в столовую на завтрак, Вадим запирал свою комнату на ключ и предупреждал уборщицу тётю Дору, чтобы она там не убирала.
Обиженный их секретничанием, я стал приставать к обоим:
– Что вы там прячете?
Сначала они отмалчивались, а потом Андрей сказал:
– Приезжал Сергей Хрущёв, привёз мемуары отца.
– Так дайте почитать!
– Нет, – сказал Вадим, – тебе в это лезть нельзя, ты и так тут на птичьих правах…
А когда я стал настаивать, Андрей объявил:
– Всё, мемуаров больше нет, Сергей их увёз.
Затаив обиду, я не раз говорил Вадиму: «Старик, я не злопамятный, но имей в виду – память у меня хорошая». И только много лет спустя в книге «Никита Сергеевич Хрущёв» Сергея Хрущёва я прочёл, от чего чисто по-дружески уберегли меня тогда Вадим и Андрей.
Серго (Шерхан), 51
0
16
Чтобы комментировать надо зарегистрироваться, или если Вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.